Михаил Кликин. Один

18. Год пятнадцатый. Сентябрь. Фура




содержание

1. Год пятнадцатый. Июль. Жара
2. Год нулевой. Апрель. Шестеро в квартире
3. Год нулевой. Апрель. "Кто там?"
4. Год нулевой. Апрель. Вниз!
5. Год нулевой. Апрель. Автомобили, автомобили...
6. Год нулевой. Апрель. Обман
7. Год нулевой. Апрель. Жар и холод
8. Год нулевой. Апрель. 143 километра дорог
9. Год первый. Июнь. Послезимье
10. Год первый. Июнь. Откровения
11. Год первый. Июнь. Пищевая цепь
12. Год первый. Июнь. Взрыв
13. Год первый. Июнь. Игрушки
14. Год первый. Июнь. Расставание
15. Год пятнадцатый. Июль. Гости
16. Год пятнадцатый. Июль. Странное
17. Год пятнадцатый. Сентябрь. Вместо заключения
18. Год пятнадцатый. Сентябрь. Фура


Перейти на сайт автора

      Фуру я нашел семь лет тому назад, объезжая на велосипеде южную часть Холмянского района. Ничего конкретного я тогда не искал, собирал крохи соли по брошенным деревням, да осматривал незнакомые места, делая пометки в блокноте и на бумажной карте. К селам и деревням, где было больше десяти дворов, старался не приближаться, обходил их за километр. И очень удивился, когда практически в чистом поле, в стороне от трасс, наткнулся на здоровенную, завалившуюся набок фуру. Здесь же в поросли молодых березок увяз и помятый тягач «вольво». Дверь кабины была открыта, и внутри я обнаружил остатки кокона. Куда делся обращенный водитель, можно было только гадать — искать его я не собирался. А вот в фуру заглянул. И был разочарован.
      Коляски, кроватки, горшки, поильники, игрушки, одеяльца, памперсы, распашонки — там не было ничего кроме детских товаров. Видимо, груз предназначался для какого-то детского гипермаркета. Конечно, кое-что полезное я все же отыскал и прихватил с собой: сухую смесь из жестяных банок, например. Еще наковырял из нагревателей для бутылочек два десятка термоэлектрических элементов Пельтье. Кроме этого можно было бы взять просроченные консервы, и начинку электронных игрушек со светодиодами и моторчиками, и сетки с детских манежей — но унести много не получалось, так что я просто отметил это место на карте и оставил в блокноте соответствующую надпись.
      Честно скажу, я не думал, что когда-нибудь решу туда вернуться.
      Однако, в день, когда Катя сообщила мне о беременности, я достал со дна сундука исписанный блокнот и полез в шкаф за картой. Я делал это не ради будущего ребенка — он нашел бы замену ярким китайским погремушкам. Но я помнил, как рвалась Катя в магазин «Ваш малыш», около которого погиб Минтай.
      Я делал это для неё.
      - Меня не будет всего три дня, - сказал я вечером, развернув карту на полу. - Десять километров пройду по реке на вёслах — немного отклонюсь в сторону, зато это самый безопасный и легкий участок пути. Когда оставлю лодку, двинусь налегке пешком — сначала через лес, потом сойду на бетонку, а дальше уж как получится — просёлки давно заросли, придется идти через луга и перелески.
      - Зачем? - тихо спросила Катя.
      - Ты всегда хотела, чтобы у твоего ребенка было всё самое лучшее, - ответил я. - Но теперь... Хотя бы что-нибудь...
      - Это опасно!
      - Не опасней, чем любой мой поход в лес.
      - Ты же не знаешь, что там сейчас.
      - Заодно и узнаю...

            * * *


      Мне не нужно было долго готовиться. Еды я брал минимум, поскольку давно научился обеспечивать себя пищей в походе. Оружие у меня содержалось в порядке. Рюкзак всегда висел собранный в углу. Так что я просто оттащил к реке потертую резиновую лодку, накачал её и привязал к вбитому в дно колышку — вот и вся подготовка.
      Рано утром — еще затемно — я вышел из дома. Катя проводила меня до реки. От воды поднимался холодный туман; я знал — через час он затопит всю низину и поползет к деревне.
      - Пока. - Я поцеловал её.
      - Пока. - Она прижалась ко мне, обняла крепко. И в этот момент я простил ей всё, чего она не помнила, но о чем я не мог забыть все пятнадцать лет.
      - Теперь ты выйдешь за меня замуж? - спросил я у нее.
      - Конечно. Только не забудь заехать в ЗАГС.
      - Из-за беременности нам сократят срок ожидания, - ответил я в тон.
      - Ты, главное, возвращайся, - сказала она, помолчав. - Я буду ждать. И переживать.
      - Не волнуйся, всё будет хорошо. Не в город еду...
      Я с головой погрузился в туман, забрался в лодку, смочил уключины, чтобы не очень скрипели.
      - Останься, - попросила вдруг Катя.
      - Всего три дня, - ответил я и опустил вёсла в тёмную и словно бы вязкую воду.
      В тот момент я не волновался ни за себя, ни за Катю. Она уже могла позаботиться и о себе, и о хозяйстве. Она и с обращенными справилась бы, появись они в округе.
      - Всего три дня, - повторил я, мыслями находясь уже за четвертым поворотом знакомой реки.

            * * *


      Поначалу всё шло в точности, как я планировал. Сплав по реке Ухоме отнял всего четыре с половиной часа — за это время я не просто преодолел десять километров пути (реально больше, так как река петляет, а расстояние до выбранной точки я мерил по прямой), но и успел плотно позавтракать, устроив привал на небольшом островке и наловив рыбы. Удочек, понятное дело, я с собой не брал, а вот три мотка лески и комплект разных крючков с грузилами всегда лежали в боковом кармане рюкзака. Срезанный ивовый прут заменил удилище, собранные на старой сосне личинки короеда послужили отличной приманкой — и за десять минут я вытянул дюжину уклеек, которые в свою очередь стали наживкой для более крупной рыбы. Срубив удилище покрепче и подлинней, я смастерил более прочную снасть и тихо двинулся на лодке вдоль зарослей кувшинок, макая нанизанную на крючок рыбку в «окошки» среди водной растительности. Предложенным угощением соблазнились приличный окунек и две щучки: одна была невелика, зато вторая точно весила больше килограмма. Я запек их в глине. А пока они готовились, набрал гарнир: орехов чилима и корневищ стрелолиста.
      В воде вообще много полезных растений можно найти. Из перемолотых корневищ тростника и рогоза я делал вполне съедобные лепешки. Но проблема в том, что собирать дикий урожай лучше или весной, или осенью. Да и путешествовать, честно говоря, проще по высокой и чистой воде. Мне же пришлось два раза тянуть лодку по берегу, обходя заросшие травой отмели. Впрочем, это почти меня не задержало.
      Мое речное путешествие завершилось в чистом сосновом бору. Я оставил лодку в небольшой заводи возле упавшего дерева и вскарабкался на высокий обрывистый берег. Сверившись с картой и компасом, я выбрал нужное направление и зашагал без оглядки, рассчитывая до темноты одолеть половину оставшегося пути. Идти через сухой лес было одно удовольствие. Я пощипал брусники и черники, сжевал на ходу шляпку подобранного белого гриба. На привал решил не останавливаться, чтобы не тратить попусту время, тем более, что усталости я пока не чувствовал.
      Когда бор кончился, и начался смешанный лес, идти стало гораздо трудней. Приходилось то лезть в заросшие дремучей крапивой низинки, то продираться сквозь кусты, то преодолевать завалы, рискуя подвернуть ногу или напороться на сук. Точно выдерживать направление было практически невозможно: я петлял по лесу, выбирая дорогу полегче. Наконец, взмокший, вывалился из зарослей орешника под открытое небо, упал в траву на краю леса и лежал минут двадцать, тупо глядя на плывущие облака. Потом сел, сменил портянки, глотнул из бутылки теплой воды. Достал карту и компас, прикинул, где нахожусь, наметил ориентир: покореженную ветрами сосну, растущую на долгом склоне лысого холма — где-то в той стороне должна была тянуться старая ЛЭП, которая могла вывести меня на разбитую «бетонку». Надеясь разглядеть стальные опоры, я полез на березу...
      Думаю, тогда-то преследователи меня и заприметили.

            * * *


      Я остановился передохнуть на склоне того самого холма, что служил для меня ориентиром. Сел у теплого ствола сосны, доел щучий хвост, завернутый в лист лопуха, и взялся камнем колоть орехи, которых набрал целые карманы, пока продирался через заросли лещины. Старательно разжевывая лесное питательное лакомство, глянул из-под руки на солнце, прикидывая, сколько времени остается до наступления сумерек. Посмотрел на запад. Да и обмер, заметив движение в высокой траве — далеко у границы леса, из которого я не так давно вышел. Кто это? Чьи горбатые спины раздвигают волнующуюся под ветром траву? Может, всего лишь кабаны рыщут? Или всё же мангусы учуяли мой след и теперь идут сюда?
      Я вскочил, спрятался за сосну. Пожалел, что нет у меня какой-нибудь снайперской винтовки: позиция-то отличная. Но движение внизу так и не повторилось, как я ни всматривался, сколько ни ждал. То ли залегли мои неведомые спутники, то ли в лес ушли по моему же следу, то ли скрылись в балке, сплошь заросшей вербой.
      Я выдохнул. Попятился, отступая от сосны всё дальше и дальше. Потом повернулся — и побежал.
      Страха не было. Я просто уходил от возможной опасности — как можно быстрей и как можно дальше. Когда мне встретился ручей, я двинулся вниз по течению, чтобы сбить возможных преследователей со следа.
      Страх пришел позже.

            * * *


      Увиденное с холма словно подстегнуло меня, и я за остаток дня прошел больше, чем планировал. Но бетонку я так и не встретил — отклонился в сторону. Зато нашел другую дорогу, почему-то не обозначенную на карте. Старое асфальтовое покрытие вспучилось и потрескалось, сквозь него проросли деревца и трава, однако я был рад любому торному пути: все же двигаться по пересеченной незнакомой местности тяжело даже подготовленному человеку. Но через четыре километра дорога резко повернула, и мне пришлось с нее сойти. Уже смеркалось, но я не спешил искать место для ночлега. Мне нужно было оторваться от возможных преследователей как можно дальше, и я остановился только тогда, когда уже не мог разглядеть в сгустившейся темноте пальцы вытянутой руки.
      Разводить костер я не решился — мангусы, гули и огры чуют дым за несколько километров. Было бы чуть светлей, я устроил бы себе полноценную лежанку на каком-нибудь разлапистом дереве. Но пришлось ночевать на земле под елью. Я только окружил свое убежище своеобразным забором, используя капроновый шнур — незаменимую в походе вещь. Привязав один конец к стволу гибкой березки на высоте полуметра, я семь раз обошел вокруг места ночевки, закрепляя шнур на деревьях и постепенно поднимая его выше и выше. Получившаяся ограда могла задержать тупого зомби, но твари посообразительней её, конечно, одолели бы, однако при этом обязательно выдали бы себя шумом.
      Ночь была тихая. Я спал чутко — как обычно. Просыпался несколько раз — то от далекого тявканья лисицы, то от непонятной возни где-то наверху, то от мышиного писка в изголовье. Под самое утро рядом взревел лось — на этом моя ночевка и кончилась.
      Пока не рассвело, я позавтракал, умылся росой и стал собираться в дорогу. Мне еще надо было как-то понять, где я нахожусь. Нет, я не заплутал. Но с пути сбился. Я представлял направление, в котором должен двигаться, но не знал точно, куда выйду.
      Когда я начал сматывать свой забор, за ближайшими деревьями с хрустом лопнула ветка. Я замер, медленно стащил с плеча ружье, поправил висящие на поясе ножны с любимым, уже довольно поистершемся мачете. Почему-то я был уверен, что сучок треснул под ногой обращенного. Чувствовать я их научился, что ли?
      Он вышел через минуту — здоровенный огр, под три метра ростом. Увидел меня, обрадовано рыкнул и ломанулся напрямик. Если бы не веревки, которые я на свое счастье не успел снять, вряд ли мне довелось бы писать эти строки. Людоед налетел на ограду, запутался в ней. И тут уж я пальнул в него дуплетом — точно в оскаленную морду. Башку как срезало. Я быстро перезарядил ружье, поглядывая по сторонам, уверенный, что огр ко мне пришел не один. Потом подхватил рюкзак и, оставив порванный капроновый шнур висеть на деревьях, бросился в лес.
      А безголовый огр всё еще дергался...

            * * *


      Я бежал и бежал: спотыкался, озирался, оглядывался. Большой лес вдруг кончился, пошли прозрачные перелесочки — в таких я любил собирать подосиновики. Но сейчас мне было не до грибов: я чувствовал, что меня преследуют, буквально затылком ощущал погоню. Страх нарастал, я уже не разбирал дороги — несся, сломя голову, куда ноги несли, и не замечал, что двигаюсь совсем не туда, куда надо бы...
      Я свалился в овраг. Чудом не поломал кости. Зато встряхнулся и пришел в себя, убедился, что никто за мной не гонится, что это морок, наваждение.
      Только вот неуютное чувство в затылке не уходило — саднило, ныло, тревожило. Очень сложно описать, что я ощущал: в голове была какая-то каша из обрывочных мыслей и неясных пугающих образов — должно быть, нечто подобное испытывают шизофреники во время приступов. Порой мне начинало казаться, что меня кто-то зовет. Идти дальше я уже не хотел, мне чудилась опасность впереди — и позади тоже — но меньшая. А в черепе у меня словно бы муравьи завелись, они ползали под кожей, жгли кислотой и кусались...
      Ну точно — безумие.
      Однако я не повернул, не сдался. Я закусил губу, заставил себя выползти из оврага, цепляясь за свисающие ветви, корни и пучки травы. Наверху чуть полегчало — «попустило», как говорил мой общажный приятель Вовка Куркин, читавший Кастанеду и разгонявший сгустки эктоплазмы в цокольном этаже универа. Вдалеке я заметил проблеск большой воды — поначалу мне казалось, что это трава так серебрится. Но когда на поднимающееся солнце наползла тучка, я понял, что вижу болото или озеро. Сверившись с картой, убедился, что ошибки нет: это было озеро Серское — зарастающий тиной водоем, находящийся меж двух деревень, которые я планировал обойти далеко стороной, так как подозревал, что пятнадцать лет тому назад в этих селениях кто-то еще жил. Однако, теперь мои планы изменились. Фура находилась всего-то в пяти километрах от этого места. И я решил рискнуть — прокрасться по окраине деревни Печищи, тем более, что там еще оставалась какая-то дорога — возможно, та самая, по которой прошел свой последний путь заблудившийся грузовик «вольво» с грузом детских товаров.
      Пока я стоял на месте, муравьи в моей голове попритихли. Но стоило мне двинуться в путь, и они вновь закопошились, начали щипаться. А примерно через полчаса опять накатила паника — да такая, что я почти ослеп и начал задыхаться — Вовка Куркин, наверное, сказал бы, что меня «накрыло».
      Я очнулся в лесу — мокрый, дрожащий. Упал на траву, зарыдал, забился в неконтролируемой истерике, и словно бы со стороны за собой наблюдая — откуда-то из-под макушек деревьев.
      Потом опять было просветление. И опять я вышел на дорогу, хотя муравьи требовали вернуться.
      Что-то со мной происходило.
      Что-то не то.
      Что-то странное.
      Я знал, что должен повернуть.
      Мне делалось легче, если я останавливался. И я чувствовал необыкновенную легкость, когда отступал на несколько шагов назад — ноги вдруг сами несли меня, словно я бежал под гору.
      А вот идти вперед было мучительно и трудно.
      Но я все равно шел, преодолевал метр за метром. Я был готов к новым приступам паники, знал, что они обязательно последуют. Поэтому, когда черный страх наконец-то на меня навалился, я просто сел на землю, скорчился, и переждал всё: и дикую грызущую боль в затылке, и слепоту, и звон в ушах, и тошноту, и слабость, и трепыхание сердца...
      Мне оставалось пройти еще два километра.

            * * *


      К фуре я вышел под вечер.
      Она на удивление неплохо сохранилась, в отличие от грузовика. А вот место вокруг было не узнать: поля, которое я помнил, больше не существовало, грунтовая дорога бесследно исчезла — за семь лет здесь всё заросло молодым лесом. Если бы не приметные ориентиры, описанные в моем блокноте, я, возможно, не сумел бы отыскать на местности нужную мне точку, так и бродил бы вокруг да около, пока не свалился бы, корчась от нового приступа боли и паники, и наконец не пополз бы прочь — восвояси...
      Боль и паника навалились, не успел я и пяти шагов сделать. Мои вопли, наверное, было слышно за пару километров. Если бы не фура, до которой уже рукой было достать, я, скорей всего, отступил бы.
      А я и отступил в какой-то момент, уже ничего не соображая. Очнулся, стоя на четвереньках, глядя в сторону леса — назад. Отошел-то всего метра на четыре, а сразу полегчало, и в голове немного прояснилось.
      А попробовал вернуться — и опять завопил.
      Не было мне ходу дальше. Дошел я до границы — всё, упёрся.
      А фура с игрушками — вон она, по ту сторону. Как говорится: близок локоть, а не укусишь...
      Долго я ползал близ той фуры, не сдавался. И так, и этак пробовал подобраться — тщетно. Один раз уже колеса коснулся — и тут же сознание потерял, а пришел в себя в лесу, чуть ли не в полукилометре от фуры. Приковылял к ней по своим же следам, зубами скрипя, испарину со лба вытирая. И опять — словно в стену уперся.
      Нормально мыслить я тогда не мог. Бился, как муха в стекло, рвался к своей цели, бесился. Когда чуть отпускало — лежал в траве, смотрел на эту проклятую фуру, отдыхал, ждал. Потом опять сдвигался чуть — на сантиметр всего. Потом еще. Еще...
      Страшно было — чувствовал, что опять сейчас поплохеет.
      Но очень уж близко была желанная цель.
      Ну не мог я с пустыми руками вернуться...
      Мой помутившийся разум не мог адекватно воспринимать реальность. Поэтому я никак не отреагировал на появление тролля.
      Он был огромный — метра на полтора выше любого из огров, каких я встречал. Башка — словно неровный замшелый валун. Ноги — как узловатые бревна. Я глянул в его сторону и опять пополз к фуре.
      Если бы я стоял, тролль просто убил бы меня, а потом сожрал.
      Но я извивался в траве, как червяк. Потому и выжил.
      Уродливый подслеповатый гигант попытался схватить меня, но получилось у него это как-то неловко — и я, словно ковшом экскаватора подхваченный, вместе с изрядным куском дерна полетел туда, куда так стремился — в закрытую, но не запертую дверь фуры.
      Я успел осознать, что жизнь моя кончилась. Успел пожалеть овдовевшую Катю и осиротевшего неродившегося малыша.
      Однако я был очень горд, что всё же сумел преодолеть незримый барьер, — пусть даже с помощью тролля.
      Я ударился спиной о дверь фуры так, что она погнулась, а я задохнулся. А потом на шагнувшего ко мне великана упал луч света — он был синий и нестерпимо яркий — как дуга сварки. Тролль заревел, вскинув лапищи, — и вспыхнул. Он был совсем рядом, но жара я не чувствовал.
      Я вообще ничего не чувствовал.
      Дверь позади меня со скрежетом приоткрылась. Что-то выкатилось из фуры прямо мне в руку. Я рефлекторно сжал пальцы.
      Корчащийся тролль рухнул на землю. Шкура и мясо слезали с него клочьями, пузырились — словно куски плавящейся пластмассы на горящем манекене.
      Потом луч пропал.
      А я потерял сознание — уж и не знаю, в который раз.

            * * *


      Очнулся я с мыслью, что всё мне привиделось — и тролль, и широкий синий луч. Я свихнулся из-за боли и паники, что гнали меня прочь от этого места. Вот мне и почудилось...
      Я застонал и перевернулся на бок. Тролль лежал в пятнадцати метрах от меня, дымился.
      Мне стало ясно, что безумие продолжается. Я закрыл глаза. И услышал голос.
      - Почему ты такой глупый? Глупый и упрямый! Иди назад! Иди домой!
      Интонации были очень знакомые — так со мной разговаривала Нина. Только голос был мужской.
      - Я не должен был тебя спасать. Ты глупый, если не понимаешь, что тебе нельзя дальше. Ты же чувствовал, что граница рядом. Зачем шел?
      Я сел. В голове словно каша была вместо мозгов — кипящая, вязкая, тяжелая. Мир вокруг колыхался и уплывал, однако мне удалось разглядеть силуэт говорившего со мной человека.
      Человека ли?
      - Кто вы такие, черт вас подери? Сколько вас?
      Сомневаюсь, что я смог произнести эти слова вслух. Скорей всего, мне просто представилось, что я это сказал.
      Мой собеседник подошел ближе. Он был невелик ростом, страшно худ и нескладен. Лица его я так и не рассмотрел — да и было ли оно? Зато я увидел оружие в руках спасителя — небольшую изогнутую трубку с раструбом, в глубине которого теплился голубоватый жар.
      В какой-то момент я вдруг осознал, что нахожусь не в том месте, где потерял сознание. Тролль лежал между мной и фурой, фура находилась довольно далеко, а значит то ли меня оттащили назад, то ли я сам каким-то образом преодолел это расстояние.
      - Уходи, - сказал незнакомец, наклоняясь ко мне. - Тебе сразу станет лучше.
      Точно! Лица у него не было!
      Я поднял руку, чтобы схватиться за его оружие. Из моих ободранных пальцев выпал какой-то яркий предмет — большая погремушка. Я уставился на нее, потом оглянулся на фуру, на чуть приоткрытую дверь, за которой подобного добра было на пару детских садов.
      Можно было бы закинуть туда веревку с привязанным крюком — возможно, что-то и удалось бы подцепить.
      - Уходи! - приказал незнакомец.
      Я повернулся к нему — а его уже не было. Но голос звенел и звенел в моей голове, делаясь громче, пронзительней:
      - Уходи, уходи, уходи...
      Я закричал, чувствуя, что сейчас на меня обрушится новая порция страха и мучительной боли. Я подхватил игрушку и пополз к лесу, к дому — прочь от фуры — быстрее, быстрее, быстрее!
      - Хорошо, - раздался голос в моей голове. - Ты делаешь правильно. Никогда больше не приближайся к границе.
      Я замер. Я привстал, озираясь.
      Рядом никого не было. Нигде не было.
      Я был здесь один.

            * * *


      Вот теперь всё. Теперь можно поставить точку, хотя обратное путешествие прошло не так гладко, как могло бы, и мне есть, о чем написать. Мне пришлось бежать от трех дедайтов и готовить им западню у реки. Потом я видел сбившегося со следа гуля. А ночью в мой лагерь на крохотном острове вломилась семья лосей — то-то мы все страху натерпелись!
      Однако, ничего из этого уже не имеет значения для моей истории. Это — мои обычные будни, и их описание лишь увеличит объем и без того затянувшегося повествования, но не прибавит ему смысла.
      Скажу лишь, что я, несмотря на трудности, за два дня прошел на своей лодчонке вверх по реке и вышел на берег в той самой точке, где недавно стояла провожающая меня Катя.
      Я чертовски устал. Я был вымотан настолько, что не мог отмахиваться от комаров и слепней.
      Однако, я был счастлив.
      Гребля, как и любая другая монотонная физическая деятельность способствует размышлениям. И я много чего передумал, возвращаясь домой.
      И пусть я не выяснил, что за существа приходили в мой дом, назвавшись человеческими именами; пусть я не понял, что именно они сделали со мной и Катей, и какое отношение они имеют к катастрофе, уничтожившей человечество, — в какой-то момент эти вопросы перестали меня занимать.
      Я смирился с неизбежным, принял существующее положение вещей. Понял, что не должен зря ломать голову, когда есть более насущные и близкие мне вопросы — ими-то я и должен заниматься. В конце концов, и раньше сильные миры сего творили геополитику, не спрашивая мнения простых людей. Это они принимали решения и меняли мир, а мы лишь приспосабливались к новым условиям — выживали, как умели, как могли, как получалось.
      Так что изменилось?
      Люди превратились в монстров — но монстры среди людей встречались и прежде, мы существовали с ними бок о бок. Наш старый мир, возможно, был не менее опасен, чем тот мир, в котором я существую сейчас. Вся разница — в привычке и навыках.
      Я допускаю, что через столетие моих потомков будут пугать не зомби и развалины мертвых городов, а легенды о железных колёсных коробках, мчащихся по асфальту, отравляющих воздух и землю, — скольких людей они убили? Не испытают ли мои правнуки потрясение и ужас, прочитав в старых книгах о наших войнах, о химическом, ядерном и биологическом оружии, об опытах над людьми, о концлагерях и пытках? Что они подумают, отложив такую книгу? — наверное, порадуются, что живут в новом мире, где все опасности знакомы, понятны и просты...
      Я выбрался из лодки на берег, думая о предстоящих делах, — работы осенью всегда было много. Я поднялся на косогор, глянул из-под руки в сторону дома — всё ли там нормально? ждут ли меня?
      Над печной трубой поднимался прозрачный дымок, у пруда на привязи паслась коза с козлятами, около изгороди два молодых петушка, ероша перья, танцевали друг против друга. Через пару секунд из-за кустов вымахнул Туз — мой старший и любимый пёс — помчался ко мне, тявкая от избытка чувств, вертя хвостом.
      А потом появилась Катя — встала у крыльца, держа наперевес тяжелую пику, вглядываясь против солнца — на что это лают собаки. Заметила меня, подняла руку, побежала навстречу, спотыкаясь от спешки, ладонью живот прикрывая.
      И мне хорошо так стало — как, наверное, только в детстве было. Я прислонился к осинке, вытер отчего-то навернувшуюся слезу, улыбнулся, озираясь.
      — Я принес, что обещал. — Она еще не могла меня слышать, она была далеко, но я все равно протянул ей погремушку. — Я обещал, и я вернулся...
      Восторженный Туз прыгнул мне на грудь, вылизал лицо и заскакал вокруг.
      А мне представилось, что сейчас за нашей встречей следит кто-то посторонний — может быть, сверху, а может прямо из моей головы смотрит моими же глазами.
      — Ну и пускай, — сказал я вслух. — Смотрите, сколько хотите, только жить не мешайте.
      Я сел в траву. Катя подбежала ко мне — она пахла деревенским домом, как моя бабушка, и я обнял её ноги и заплакал, а она стояла тихо и долго, не шевелясь, и тоже, кажется, плакала.
      А потом я сказал, что пора возвращаться в избу, — кто-то из обращенных мог прийти за мной, нужно было приготовиться к их встрече.
      И Катя кивнула и помогла мне подняться.
      Она не боялась. И я не боялся тоже.
      Когда-то я был один.
      Теперь нас было двое.
      И мы ждали третьего.


Было интересно? Вы можете поблагодарить автора за этот текст:

"Один" на сайтах интернет-магазинов:

  • Лабиринт
  • Озон
  • Читай-Город
  • Book24

    Рекомендую: пользуйтесь секретными словами и промокодами, следите за акциями, чтобы покупать книги в интернет-магазинах со скидкой и по выгодным ценам.
  • Похожие тексты на этом сайте:
  • рассказ "Мёртвые пашни" - читать онлайн
  • рассказ "Дети" - читать онлайн